ropedancer
Едва открыв глаза в темноте, Велла не смогла понять, где находится. Иногда в кошмарах ее преследовали четыре всадника на призрачных размытых конях, и она знала, что вот-вот должна проснуться. В такие ночи при пробуждении ее охватывал внезапный ужас, и она лежала на спине, словно висела в каком-то темном безвоздушном пространстве, не в силах ни шевельнуться, ни вскрикнуть, ни даже вздохнуть. А потом с облегчением смотрела на зарождающуюся зарю в окне кибитки, утирая с лица холодную испарину. Наконец-то все кончилось…
Ночь выдалась холодной, не спасли и шерстяные одеяла, на негнущихся ногах дрессировщица спустилась по лестнице кибитки, прыгнула на влажную от утренней росы траву, кутая голые плечи в шаль и тихо проклиная погоду прошла к центру лагеря, где наткнулась на чужеземца, того, который назвался Элофом, заходил безбоязненно в клетку к химере и выходил из нее невредимым. Парень сидел у разведенного костра – заботой меньше, - жевал травику и казался совершенно довольным, хотя по цвету лица об этом сложно было судить. Рыжая уселась напротив, чувствуя, как тепло разливается по конечностям от самых кончиков пальцев.
- Не спишь опять по ночам, рыщешь как нечистая сила, - проворчала недовольно, про себя вспомнив о надвигающейся старости.
- Не девчонке же каждую ночь охранять, - пожал плечами парень, прилаживая над костром на распорках котелок с чаем, - ей расти надо, и сон хороший.
Черноволосый, поджарый. Острое лицо, высокий лоб. Из благородных, подумала Велла, сразу видно. Как его сюда занесло? Глаза вроде бы яркие, но смотрит тускло. Усталость, усталость в глазах. Не надо смотреть.
- Кстати, - проговорил он, внезапно повеселев, и вселенская усталость, почудившаяся было Велле, стерлась за миг, должно быть показалось. - Поймал я нашего вора.
Велла с интересом смотрела, как он снимает крышку с круглой плетеной корзины, из тех, в которых фокусник Шимус во время представлений держит змей, отодвигает в сторону слой мятого тряпья. На дне корзины, подтянув коленки к подбородку, спал чумазый ребенок, не подозревающий, как видно, что его укрытие обнаружили. Велла нахмурилась.
- Только еще чужаков не хватало, - проворчала она недовольно, наморщив лоб.
- И что, какие планы? – поинтересовался смотритель, его голос стал жестким и немного насмешливым, - познакомишь его с химерой?
Дрессировщица опешила было от такой наглости. Никто, наже исконные жители каравана, не смел заговаривать с ней в таком тоне. И со временем она привыкла к тому, что ее побаиваются и уважают. А этому будто море было по колено, и она догадывалась, почему. Он не боялся. Ни чужаков, ни диких животных. Ни незнакомых мест. Ни самой смерти. Впрочем, это только кажется, сказала она себе. Нельзя не бояться смерти. Уж она-то знала это лучше всего.
- Ты помолчал бы, - буркнула она, отводя почему-то глаза, - как с ним поступить, будет решать караван.
Она развернулась и пошла прочь, и усмешка смотрителя, с которой он глядел ей вслед, почти ощутимо жгла ей между лопаток.

От множества голосов, которые живо переговаривались, ребенок проснулся и заревел. Он был похож на маленького перепуганного цыганенка лет пяти, свежие пятна от селедочного рассола на грязноватой рубашонке и засохшие остатки перловой каши на щеках прямо указывали, что вором был именно он. Черноволосый с невозмутимым видом придерживал ребенка за край порток, чтобы тот не сбежал.
На плач обернулся Марик, покачал кудрявой головой и присел на корточки, чтобы оказаться вровень с ребенком. Тот, как по команде перестал плакать и уставился на него круглыми черными глазами, шмыгая сопливым носом.
- Тебя как зовут? – мягко уточнил повар, разглядывая детскую физиономию, зареванную и оттого весьма неприглядную. Ответ он получил не сразу.
- Вашек, - еле слышно пробормотал карапуз, словно заколдованный внимательным взглядом бродача.
- Вашек – не нашек, - произнес Марик по-доброму, втискивая что-то чумазый детский кулачок, - на вот, Вашек, держи кренделек.
И, поймав на себе неодобрительный взгляд Веллы, насупился: «Ну, ты чего, мать… ребенок же…»
- Ребенок или нет, ему здесь не место, - огрызнулась Рыжая, по-собачьи тряхнув волосами и отошла в сторону.
Маленький цыган, – или египтянин, не даром же эти два слова во многих языках стали синонимами друг друга – недавно плачущий, теперь улыбался, увлеченно обсасывая гостинец.
- Год был неурожайный, - шепелявил мальчишка, рассказывая свою историю, - а батя пьет как лошадь, решил в трубочисты продать, я и сбежал…
Элоф слушал на редкость внимательно. Судьба мальчишек-трубочистов, как он знал, была незавидной. В двенадцать лет, если эти дети доживали до этого возраста, они уже были полными инвалидами – ведь им по нескольку часов в день приходилось дышать копотью из забитых печных труб.
Через какой-то час дети каравана уже радостно приняли ребенка в свою стаю. Тот кружился среди разношерстной детворы, корчил рожи, перетаптывался весьма уморительно. «Смотрите-ка, смотрите, - хохотали взрослые, показывая пальцами, - ни дать ни взять лицедей!» Когда опустилась темнота, устроили праздник для детей с плясками, музыкой, прыжками через огонь. В темноте изгибались в замысловатых па причудливые тени, не поймешь кто есть кто. Одна Рыжая Велла сидела отдельно от остальных на поваленном дереве, неподвижно, почти незаметная, только пламя костра отражалось в глазах и золоте изящного ножного браслета, трогало нежным сиянием бронзовую матовую кожу. Когда стали разбредаться, готовясь ко сну, было заполночь.

Утром смотритель обнаружил, что ночью химера затащила внутрь клетки его сапог. Чинить было теперь гиблым делом – ошметки кожи были разметаны по всей клетке. Элоф с досадой посмотрел на второй, уцелевший сапог, пинком затолкнул его туда же, в клетку, и вышел на улицу босиком. О чем ни разу не пожалел – трава, смоченная утренней росой, приятно щекотала подошвы, просачивалась между пальцами. Мужчина шел вперед, неторопливо, наслаждаясь давно забытым прикосновением, кивая встречающимся на пути циркачам. Вчерашний найденыш сидел у ручья на корточках, зачерпывая воду ладошкой. Смотритель присел рядом, погрузив пальцы ног в глинистый полог. Положил руку на плечо мальчишки.
- С добрым утром, Вашек. Ну, как спалось? – и остановился на полуслове, изумленно уставившись на лицо малыша: оно было в крови. Кровь стекала изо рта по подбородку, закапала белую сорочку, расплывшись неприятными разводами. Глаза малыша были полузакрыты, он безуспешно пытался смыть кровь водой из ручья, но ее было все больше. Казалось, если бы Элоф не подошел, то в следующий момент от слабости он соскользнул бы в ручей. Уже неся ребенка на руках, черноволосый наткнулся на Ильку, вставшую как вкопанная с округлившимися глазами, едва их завидев.
- Его кто-нибудь бил? – лицо мужчины было как прежде спокойным, но Илька невольно отшатнулась в сторону, испуганно затрясла головой. Сквозь симпатичное лицо на нее, казалось, взглянуло чудовище, по сравнению с которым химера была просто страшилкой из глупой детской сказки. Чудовище носило человеческий облик, и от этого делалось еще страшнее. Побелевший ребенок на руках у чудовища неожиданно закашлялся, и целый фонтанчик алой крови выплеснулся на его одежду и одежду взрослого. Взглянув на него, тот помчался дальше.
Илька не сразу оправилась от оцепенения, не сразу поняла, что произошло. Но когда поняла, побежала звать остальных. Все было не так как раньше, теперь то, что происходило, касалось и самого каравана. Вскоре у шатра, куда смотритель зверей унес окровавленного мальчишку, собралось много народу, но внутрь заходить опасались – смотритель не велел. Когда через несколько часов он вышел оттуда, лицо его было похоже на застывшую маску, он глядел, не моргая, перед собой. Люди расступались в стороны, почему-то опасаясь нарушить молчание, настолько плотное, что его почти можно было потрогать.
- Марик, - бесцветно произнес Элоф, вяло проходя мимо повара, - дай затянуться.
Тот молча, не задавая вопросов, пихнул в трубку щепотку табаку, поджег и протянул человеку, странному, но почти успевшему уже стать своим. Мужчина сунул мундштук в рот и присел на корягу, пуская тяжелые облака дыма. Люди сконфуженно расходились.
Откинув занавеску, Велла заглянула внутрь шатра. Увидев то, что и ожидала увидеть, она медленно подошла к черноволосому, курящему в одиночестве. Коряга чуть накренилась, скрипнула под ее весом, когда она устроилась рядом. Лицо смотрителя, казалось, еще больше осунулось, глаза запали глубже в глазницы. Велла знала, что настоящее горе – оно без слез. Почему-то ей показалось, что это именно такой случай.
- У тебя есть сын? – спросила она осторожно, вновь внимательно изучая его лицо.
Тот повернул голову. Теперь в его позе, взгляде, не осталось ничего, что так напугало Ильку.
- Был когда-то, - ответил он хрипло, голос пробивался сквозь клубы дыма, - теперь нет.
Велла коротко кивнула. Несколько минут они сидели молча, затем она поднялась и быстро удалилась. И вскоре, черенок лопаты вонзился в землю рядом с голой ногой смотрителя.
- Пойдем, рано еще рассиживаться, - Велла не приказывала, даже не пыталась подбодрить… просто констатировала факт: надо делать то, что надо. Неважно, в каком дерьме ты находишься, - есть еще дела.