ropedancer
1.

Оголенные кроны деревьев трещинами отпечатались на небе, пронзительно белом. Боли не было, но все тело было похоже на мыльный пузырь, словно пустое изнутри, словно забыло, для чего оно служит. Зябкий ветер носился между ветвями, раскачивал их, стряхивал на мое лицо тяжелые капли: недавно прошел дождь. Подо мной расстилался влажный ковер прелых листьев, но это не беспокоило, а было даже почему-то приятно. Уже не помню, когда в последний раз приходилось лежать вот так, глядя в небо, осознавая что идти некуда и не к кому, не к чему. Ощущение свободы вскользь коснулось меня, пролетая мимо. Одиночество – неизбежная цена такой свободы.
Попытка пошевелиться не дала результата. Обмякшее тело отказывалось подчиняться хозяину. Страха тоже не было. Был странный покой. Спустя какое-то время я понял, что лежу головой у подножия гигантского муравейника. Рядом со мной, вокруг, даже на моем теле кипела жизнь. Крупные, с виноградину, темно-красные муравьи бегали по мне, раздраженные незваным гостем, но не кусали – все живые твари хорошо чувствуют смерть. Лишь одни люди слепы, не в силах разглядеть мертвеца за привлекательной оболочкой. Люди видят глазами. Звери – при помощи целого сонма чувств.

Был конец осени, раннее утро. Спустя какое-то время после того как осязание вернулось, мне удалось подняться. Я шел в направлении выбранном наугад – ведь идти мне было некуда, а значит – куда угодно. В лесу было тихо – не было слышно птиц и привычных шорохов, только ветер все так же упруго шелестел полуголыми ветвями деревьев. Идти было легко, временами все еще казалось, что я не до конца обрел свой вес – ноги ступали по буро-желтому покрывалу почти бесшумно, но оставляли глубокий след. Невесомость была лишь иллюзией.
Неторопливый бесцельный путь вывел меня на узкую просеку еще до того, как солнце вошло в зенит. Уже скоро лес начал редеть, вдали показались постройки, запахло кострищем. Над однообразно-серыми покосившимися постройками уныло торчал на фоне блеклого неба крест деревянной церквушки. На улице не было видно ни души.
Близ жилья пахло костром, навозом, прелой соломой. К этим ароматам быта явственно примешивался сладковатый запах гниения. Там и тут на улице лежали сваленные в кучу груды полусгнившего тряпья. Поравнявшись с одной из них, я подтвердил то, о чем и так уже догадался. Бесформенные кучи на земле оказались грудами человеческих тел, кое-как прикрытых лохмотьями. Здесь же, рядом, валялся потухший факел – тела, похоже, пытались поджечь, но… шел дождь. Я поддел носком сапога одно тело, лежащее на влажной земле лицом вниз чуть в отдалении, перевернул его на спину. На лице трупа читались явные следы чумы. Здесь все случилось недавно – и пары дней, вероятно, не прошло, а ни движение, ни звук не выдавали ни единого признака жизни в мертвой деревне.
Неожиданная находка не напугала меня и даже не удивила. За свою жизнь я привык к смерти и, если признаться, общение с мертвыми мне порой удается лучше, чем общение с живыми. Отпихнув сапогом в сторону дохлую крысу, которую уже, вероятно, посмертно переехало колесом телеги, я зашел в одну из построек, ближайших ко мне. Это был уже старый, но когда-то добротно построенный деревенский дом в один этаж. В обитавшей в нем семье было три дочери, примерно от трех до двенадцати лет. Их вместе с матерью я нашел в кухне. По-видимому, их убили при помощи топора, их тела на окровавленном полу были сложены рядом, в полный рост, руки на груди, как положено при похоронах. Мужчина, видимо, отец семейства, обнаружился в дальней комнате. Его труп как-то по-будничному свисал с потолка.
От мыслей меня отвлек странный предмет, стоящий в углу на обшарпанном комоде. В другое время, в другом месте я не обратил бы на него внимания, но здесь, в атмосфере смерти и разрухи, он смотрелся совсем не к месту, словно пришелец из другого мира. Это была прекрасно выполненная статуэтка балерины из тончайшего фарфора пальца в два в высоту, стоящая в позиции арабеск – вполне обычная для такого рода статуэток. В этот момент я ощутил какое-то отдаленное родство между собой и этой белой фигуркой, невесть как оказавшейся в пораженном чумой захолустье. Я приблизился, чтобы получше рассмотреть ее. Несмотря на то, что подобные фигурки часто являются частью музыкальных шкатулок, эта благодаря массивной подставке служила прессом. Листовка под ней гласила: «Караван Четырех Элементов. Грандиозное представление! Только сегодня, только у нас!» Немного сбитый с толку, я сунул листовку в карман.

В пристройке на заднем дворе недалеко от выгребной ямы нашлась лопата и прочие инструменты, веками помогающие выжить сельскому жителю, но оказавшиеся совершенно бессильными и бесполезными во время чумы. Было зябко, небо заволокло серой мутью. Запах разложения уже почти не чувствовался – привычка и ветер взяли свое. Я вышел на улицу и осмотрелся, выбирая место попросторнее. Проследил уводящий прочь почти совсем незаметный после дождя след от колес, тот самый, на чьем пути оказался крысиный трупик. Поплевал на ладони и вонзил лопату в землю, оказавшуюся неожиданно рыхлой. Спешить было некуда.